приветствует творение. Ужель вернулось время на заре времен неоскверненной: миг, когда судил Создатель о земле Своей: "Добро зело", — и ликовали звезды? Где ж проклятие земле? Где, дочерь Евы? И все легло на острие меча. О, лезвие, что пронизало разум до сердцевины. Ты, что призвана: как знать, что это не соблазн? Как знать, что это не зиянье древней бездны безумит мысль? Что это не глумленье из-за пределов мира, из-за грани последнего запрета? Сколько дев языческих, в чьем девстве — пустота безлюбия, на горделивых башнях заждались гостя звездного, чтоб он согрел их холод, женскую смесив с огнем небесным кровь; из века в век сидели по затворам Вавилона служанки злого таинства, невесты небытия; и молвилась молва о высотах Ермонских, где сходили для странных браков к дочерям людей во славе неземные женихи, премудрые, — и покарал потоп их древний грех. Но здесь — иная Дева, в чьей чистоте — вся ревность всех пророков Израиля, вся ярость Илии, расторгнувшая сеть Астарты; Дева, возросшая под заповедью той, что верному велит: не принимать языческого бреда о Невесте превознесенной. Разве не навек отсечено запретное? Но Вестник уже заговорил опять, и речь его была прозрачна, словно грань между камней твердейшего, и так учительно ясна, чтобы воззвать из оторопи ум, смиряя дрожь: "Не бойся, Мариам; Ты не должна страшиться, ибо милость велика